bah_cher

Привет! У вас, я слышал, ливни
Всё не пройдут с начала мая?
А мы, по шею в сохлой глине,
Лопаты с тяпками ломаем…
О чём нам, как не о погоде,
Друг друга спрашивать нестрого:
«Тепло!» – и всё в порядке вроде,
И слава Богу…
А тут – жара. Земля неважит,
И всё покрыто сетью трещин –
Выходит так, что площадь та же,
А почвы в ней гораздо меньше.
В неравной схватке с пустотою
Я маскируюсь под природу:
Витаю облаком с водою
По огороду…
И надо же – ведь что-то лезет,
С натугой, большею, чем в камне,
Чем в перекошенном железе,
Живою нитью, тонкой тканью –
Под солнце, вывернув ладони,
Вбирая жар его смертельный
Напополам с моей водою –
Измор, пронизанный цветеньем,
Абсурд, бессмыслица, бравада!..
Но я не выдумал замены,
И не уверился в обратном –
И постепенно
Я стал и жилистым, и смуглым,
Как будто из Аддис-Абебы,
Теперь хочу на карты Гугла –
И каждый день смотрю на небо.
Пускай в квадратиках зелёных
Моя останется ухмылка.
Пятно чахоточного клёна.
Дороги жёлтая развилка…

если вдруг кто-то захочет встретиться/развиртуалиться, я с 24 мая буду в Бахчисарае (примерно 24-28 мая), а потом, не знаю в каком порядке, по какое-то июня - в Ялте и Севастополе. А может, и ещё где. Шлите пароли и явки.

Ящерка, старинная, словно медь,
Вышла из степи на меня глядеть,
Встала статуэткой среди травы –
Будто от рудничной привет братвы,
Или от сестрицы своей привет,
От которых даже скелетов нет,
Нет и пустоты под гнилой доской…
Что же мне печалиться день-деньской
Истуканом этаким ни по ком?
Вот осота корень, вот глины ком,
Вот черешня, треснувшая по швам,
Вот из прошлых лет не сожжённый хлам...
Шевельнёшься так – и исчезнут враз
Голова зелёная, чёрный глаз,
С ними – малахитовые бока.
…Уходи, меня не тревожь пока.

Вот какой-то июль – и с иголочки бор,
Мы сидим на бревне с бородатым отцом;
Вот уставшая бабка с безгубым лицом,
Параллелен земле её медленный взор.

Вот мы дальше идём. Я верчу головой –
Там за деревом, кажется, кто-то стоит…
- Забирайте налево, - отец говорит.
Мы идём. Я верчу головой – никого.

Вот мы дома – и чистим грибы во дворе.
А над бором уже вырастает гроза…
И прикрыла сосна золотые глаза,
И янтарные слёзы бегут по коре.

***

Из песни – по слову, из дома – по брёвнышку.
Садится основа, смыкаются рёбрышки…
Есть дым, и есть свет, но огня больше нет.
В избу имплантирован стеклопакет.

И жить больше негде, а жить-то – приспичило!
Смотри, у соседей – кирпичик к кирпичику!
Мы тоже обложим. Поднимем углы,
Трубу разберём, перестелем полы…

Осмотришься так вот – всё прежнее вроде бы:
Под деревом лавка, и облако по небу…
Но где же крыльцо, что твой дед собирал?
Где песня, которую ты напевал?

***

Всё хорошо – но грустно.
Да и заняться нечем…
Этаким сухогрузом
Херес заходит в печень.
Грузчики матерятся –
Тут на три дня работы.
Я изошёл румянцем –
И обещаю льготы.
И забираюсь выше –
Где в голубом озоне
Баржи, фантомы вижу,
Парус на горизонте.

Первые комары
Ловятся на живца.
Катятся, как с горы,
С форточки – до лица.
Тянут в неровной тьме
Плача тугую нить,
И ничего их не
Может остановить.

Я как ядро земли,
Это моя игра –
Из предрассветной мглы
Выманить комара,
На теплокровный свет,
На заповедный вкус…
Скоро мне надоест,
Скоро я стану пуст.

И вот тогда – война:
Бойня, ловушки, яд…
Как же она скучна!
Только они не спят:
Словно безумцы, прут
В каждую темноту –
И умирают вдруг,
Сбитые налету.

Что-то в моём характере
Требует писать дактилем.

Может, важные данные
Прятать за безударные?

Или шептаться с совестью
В этакой многослойности?

Дактиль мой – не строение,
Это, скорей, настроение.

Это такая фенечка.
Тикающее темечко.

Это мольба о помощи
От человекоовоща.

На три вдоха – два выдоха,
Вот потому и вымахал.

А уберёшь иголочки –
Лишь кожура да косточки.

Павшее древо какое-то время дышит.
Мёртвый поэт недолго, но всё же пишет.
Гаснет звезда – но висит ещё её свет.
Смерть – постепенна, а значит, её нет.
Ибо кому – кому засекать то время,
В кое успеют ветви пустить коренья,
Слово когда найдётся, или когда
В точечке неба проклюнется темнота.

Я начал бриться только в тридцать -
И значит, мне шестнадцать лет!..
Ещё птенец моя синица,
А журавля и вовсе нет.

Я от любви в подушку плачу,
Но презираю слабаков,
Тащу за хвост свою удачу –
Она котёнок без клыков.

Ещё и трепетно и нежно
Тебя мне в губы целовать…
Ещё простительно, конечно,
Такими штампами писать.

В небе взошло сиянье.
Выбежали селяне.
Даже все горожане
Выглянули в окно.
Запричитали – чудо!
Больше грешить не буду!
Надо найти иуду!
Бросить его в говно.

Только потом сказали –
Это герой гагарин.
Все приподняли хари,
И, почесав пупок,
Начали тем гордиться,
Что человек – как птица,
Тут же решив напиться…
А это взлетал Бог.

Паровозы, самолёты и космические ракеты
Покосились и облезли, под ними – лужи.
Воспитательница говорит – осторожно, детки,
Вот сюда проходим, а туда – не нужно.
Я смотрю в окошко на наше завтра,
Думаю – какое ж пролонгированное свинство!
Кто тут станет лётчиком и космонавтом?
В крайнем случае – выпивающим машинистом.

Полгруппы в домике, другие на веранде,
И в общем, идёт какая-то невидимая работа.
Мальчик отбегает, ему надоело в команде,
Но центрифуга делает только три четверти оборота.
Наверно, правильно. Небо – это так зыбко.
Да и машинист, с двумя экваторами за плечами…
Жутковата его опохмелённая улыбка,
Когда везёт он людей или контейнеры с их вещами.

«Не ходите за покосы, –
Дед ребятам говорит, –
Там в логу еловолосом
Спит ужасный Кимберлит.
Стиснут силою могучей,
Словно веточка в горе,
Он стоит во сне дремучем
На планетовом ядре.

У него давно одряхли
Золотые кандалы,
И его удержат вряд ли
Огненосные колы.
Если кто его разбудит,
Он поднимется до звёзд –
Ничего уже не будет,
Кроме горя, кроме слёз.

Не найти в полях вам ягод,
Не собрать в лесу грибы –
Будут дети ваши плакать,
Забивая вас в гробы.
И посмотришь на округу –
Не узнаешь ничего.
Не спускайтесь в лог за лугом,
Не тревожьте вы его!..»

Я тогда послушал деда –
И пошёл один в овраг.
И вернулся без победы.
…Может, дед сказал не так,
То ли мы давно все квиты
И не видно там ни зги,
То ль тихи для Кимберлита
Мои детские шаги.

Три пермских ц: «цум», «цирк», «ц. рынок».
В любом конце, мудное рыло
Мигнёт – и пальцем – тс-с-с… «Замри!
Что знаешь, то не говори».

Иначе без гроша в макдональдс,
И торгаша небритый голос,
И обезьяны на крыльце,
И п, похожая на ц…

А так – висишь над Разгуляем,
С пространством всем не разделяем,
И впору всё, и всё к лицу –
Центральный рынок, цирк и ЦУМ.

Оригинал взят у senat_perm в иная речь

Я подарю тебе
Точечку на небе.
И, в придорожной мгле,
Строчечку на земле.

Ты почитай её,
Выдумай в ней своё.
Может быть, от души,
Что-нибудь допиши.

Чтобы потом, когда
Бросит людей беда,
Тихо печалил их
Наш мимолётный стих.

Туманный Вёлс, ночную Ваю
В альбоме незачем искать.
Держать его, не раскрывая,
И кадры эти вспоминать,
Полупрозрачную бумагу
Не доставая из листов –
Моя неслышная отвага
И мой невидимый остов.

Как упадёт небесный свет
На чёрно-белые печали,
Они поблекнут – и привет –
А что там было за плечами?..
Так лучше бережно молчать,
И без надежды и обмана
Ночную Ваю, Вёлс туманный
В стихи немые добавлять.

Где поэзия? Где осиновый перелесок
Рукоплещет хору еловых дебрей,
Вставших страшным фоном для птичьих пьесок?
И в застывшем на си-бемоль дирижёре-кедре?
В обветшалых дождиках-облаках,
Что над действом разъезжаются кое-как?

Может быть, с другой стороны луга,
Где черёмуха с полным подолом ягод?..
Но покуда к ней не выходят люди,
Ни хорея там не найти, ни ямба.
И берёзы выдумана тетрадь,
В почеркушках смысла не разобрать.

Нет ребячьей сонности в львином зеве,
И в червивом красноголовике нет обмана.
Мох на пне не знает, что это север.
Там стихи, где вдруг посреди поляны
Камень – не прерывающий муравьиный бег,
Но о который спотыкается человек.

Не гуляй по Заостровке,
Бледный педик предрассветный,
Утончённая натура…
Приключений не найти.
Спят лихие хулиганы
И прекрасные ублюдки
С идиотками своими.
Хочешь драйва – днём ходи.

Лишь упитые пендовки
Матерятся у подъезда,
Приседают за кустами,
Не смолкая ни на миг…
Уходи от них скорее,
А не то порвут рубашку –
И худыми кулаками
Разобьют твой лунный лик.

Бегу от пафоса, не смея
Из детства делать истый рай…
Послушно небо пламенеет,
Под ним сгущается сарай,
Старуха Симка пилит шпалу,
Смешно выпячивая зад,
И мужики у сеновала
Друг друга громко матерят.

Их плохо видно из окошка.
Но вот один слетает в грязь,
Другой идёт – и прямо в бошку
Ему ногами: хрясь да хрясь,
А тот встаёт, неубиваем,
И, размахнувшись, палку – хлоп! –
Которой мы в чижа играем –
Ломает надвое об лоб.

Визжат мамаши, плачут дети.
Меня уводят от окна.
Но расцепить безумцев этих
Ни друг не может, ни жена.
И снова катятся, в запале,
Под горку и в соседний двор,
А я смотрю на них из спальни,
Украдкой, в щёлочку из штор…

Потом один лежал в больнице,
Другой хромал, черней угля…
Мне перестало это сниться
Лишь накануне сентября.
И мы показывать ходили
Всем салажатам во дворе –
Пока дожди его не смыли –
Кровавый сгусток на траве.

Что-то ещё, кроме дождика, кроме сумерек,
Между землёй и небом, на дымах поселковых зиждется…
В ёлках за речкой, в редких фигурках утренних,
В мальчике, засыпающем над яичницей –
Что-то ещё, кроме дыхания, кроме молчания,
Там – где блуждают глаза, тут – где руку вытяни,
Кроме окна с огромными молочаями,
Дальних увалов с тучами первобытными.

Два дня промчались – как собаки,
Когда на улице чужак…
Облаяв, смолкли, забияки,
И снова, сонные, лежат.
Теперь гостей не жди до снега,
И небо мокрое терпи.
Носи собакам кашу с хлебом,
Вытаскивай из них репьи…

Нет никого тебя беднее,
И нет печальнее тебя,
Когда, под лампой столбенея,
Мечтаешь, время торопя…
Но дождь с протезом деревянным
Стучит, прижавшийся к окну.
Стоит гитара за диваном,
И кошка трогает струну.

В стеклянном взгляде сентября
Твой силуэт и тонкий профиль.
Пересекают реки крови
Худые лодки северян.

Стихи, спрессованные в прозу,
Глотаешь, слов не говоря.
Один ответ на все вопросы
В густом молчанье сентября.

И проседь гор, и дыма привкус,
Вещей диковинных набор.
И комнатный зачахший фикус,
Лесной ядрёный мухомор –


Всё то, что в общем – ничего.
Но, тем не менее, всё наше.
И снег пройдёт, как ангел павший,
Не пряча светлое чело.

О, в летний вечер слушать рельсы,
На грядках выстояв полдня!..
Когда с тележкою путейцы
Пройдут, железками звеня,
И электрички змей двумордый
За «скорым» вытянется вслед,
А над пустынною платформой
Вдруг разольётся белый свет.
И мы, смотрителя тревожа,
Гадаем, вслушиваясь в даль,
Кого в грунтовом бездорожье
Примчит божественная сталь.

Представляя поэзию – обыденностью
На вечности пронизывающем ветру,
Ни с того ни с сего надеваю костюм,
Зонтик с собою беру,
И, ступая туфлями начищенными в грязь,
Иду, как двустопный ямб,
Среди облаков, что несутся кренясь,
И среди не зарытых ям.

Покупаю дешёвый стиральный порошок,
Тушёнку, рожки, молоко,
А прохожие, наверно, шепчутся, что прошёл
Завидный жених какой –
А я возвращаюсь, изрядно продрог,
С горстью мелочи на один проезд…
Никого нет, словно я – сам бог.
Не выдумывали бы невест.

…Или быстро выскакиваешь, как был,
В трико и тапках – и распахнутое пальтецо,
Сквозь курящих около магазина кобыл,
Выбирающих пиво мальцов,
Шоколадку хватаешь, две бутылки вина,
Собачишься на кассе с толпой…
Люди вслед шипят: «Ишь свинья!» –
А меня ждёт дома любовь.

                         памяти Оксаны Смирновой

Привычно так печалиться,
Когда февраль кончается,
Когда метели мартовской
Готовится заряд,
Когда уже наскучили
Перчатки, шапки, курточки,
Когда в лесу Черняевском
Деревья говорят.

Метель придёт слепящая,
Шальная, настоящая –
Семнадцатиэтажная –
На три десятка дней...
Но над землёй пуховою,
От Нытвы до Садового,
Чего-то очень важного
Уже не будет в ней.

в фойе театра "Сцена-Молот" в 19-00 читаем очччень политические стихи! вход свободный.
там же - презентация ВТОРОГО НОМЕРА газеты "Свежак" с сумасшествием Юргена Майера, со стихами Ивана Козлова, Вячеслава Запольских, Александра Корамыслова, Бэлы Зиф и, конечно, моими - я же редактор:))
За "Свежаком" в театр можно зайти в любое время, экземпляров 200 привезу.

Так давно не пил, что прошли болячки
На лице – от слабой печени что ли?..
Я запёртый в доме своём, как в штольне,
Январём, в белоснежной его горячке.
За окном, как глюки, седые люди –
Чур меня! – я зашторю его скорее,
И, пока потолок мой не отсыреет,
Вы наплюйте на меня – и, конечно, сплюньте…
Я такую тут выдумаю эклогу!
А потом, опухшие спрятав уши
И едва от газа не задохнувшись,
В магазин пойду, протыкая дорогу.
Где белила цинковые того психа,
Что меня не пускал никуда так долго?
У подъезда вытаивает «Волга»,
Солнце требует немедленного апчиха.
Сердце о пастушьей спрашивает пасторали,
Печень молчит… Молчи, печень!
Что тебе стоит, ведь я не вечен…
Слышишь – грузины соседские заорали!
С ними от радости и я поору тоже,
Пока во хмелю Зураба не назову Гиви –
И приеду к друзьям, скажу: «Здравствуйте, дорогие!
Целуйте меня в цветастую рожу!»

Свет не горит, и звезда не говорит.
Хоть бы какой герой лирический был –
Я сочинил бы тогда, как до серой зари
Тут вдоль дороги бредут иисусы-столбы.
Или они – заблудившиеся бурлаки,
Беглые каторжане в цепи одной,
Сжавшие обескровленные кулаки,
Скорую гибель чующие за спиной…
Но никого здесь нет – и не написать
Правды ни слова об этих глухих местах.
Только вдыхать промозглые небеса,
Только терпеть невыразимый страх.

Бывало, сижу с конструктором,
Как со словарём стихоплёт,
Кирпичиками орудую –
И дом под руками растёт.
Гляжу в темноту за окошками –
И вижу внутри людей…
Опять не пошёл в «художку» я,
Мне неинтересно в ней.
«Художка» моя, на Репина,
Обшарпанная кругом,
Всего-то великолепия –
Рябина с репейником.
И помню, как выйдет красная
Быстрее других гуашь –
Оставишь затеи с красками,
И шепчет своё карандаш.
И сонные эти мамочки
Проходят мимо моих
Прекрасных цветов, и бабочек,
И ягод графитовых.

Если б я в детстве ел голубей, поджигал котят,
Бил бы очкариков, дома не ночевал –
Был бы сейчас обычный такой чувак:
Тоже грустил бы, если по небу листья летят.
Если на тучах свинцовые синяки,
Если паяльную лампу раздул свинопас…
Наверняка пописывал бы стихи –
Более душераздирающие, чем у вас.
У меня на счету подстреленный воробей,
Собака и мальчик, в которых камнями попал шутя,
Всё остальное: недалеко от людей
Светлое одиночество после дождя.
Вот и попробуй сходу теперь отличи,
Чья это грусть в синем сумраке растворена…
Пикает радио, курят на лавке бичи –
И тишина, тишина, тишина, тишина, тишина.

Свет фонарный, словно палец,
Затыкает в небе бреши.
К переулкам прижимаясь,
Дым лежит окоченевший.
Холод высится могучий.
Человек не мыслит пакость.
Смотрит месяц из-за тучи –
И хохочет сикось-накось.

Хоть проспи своё полено,
Изожги в печали сердце –
Но из этой ойкумены
Никуда уже не деться…
И потянешься в зевоте,
На кровати севши с краю –
А душа сидит напротив,
Подбородок подпирая.

Мне больно, Господи, смотреть
На ледяные бриллианты
На декольте февральской Ялты;
Не заморачивайся впредь.

Кристаллы эти навесу –
Они Перми моей богатство,
Всё это вычурность и блядство,
И Ялте вовсе не к лицу.

И как за гением она
Идёт на смерть, его невеста –
И лихорадочного блеска,
Невыносимая, полна.

А я за нею вслед спешу,
И камни эти собираю…
Они сквозь пальцы утекают.
Я в руки стылые дышу.

Какое чудо минус сорок:
Проснёшься – и не надо в школу,
И с пацанами на каток
По зову первому готов,
Но дверь – но дверь закрыта мамой!
…Тяжёлый ящик из-под ванной,
Где инструменты и ключи,
Достанешь – и ищи-свищи.
Ищи ключи, свищи с досады,
И ледяные сталагнаты
В окне отвёрткой ковыряй…
А нынче полная херня:
И дверь открыта нараспашку,
И на дворе всего пятнашка,
А я лежу – и встать боюсь.
Какая гнусь, какая гнусь!

И через двести лет,
                      если не сгинет мир,
Будут снимать жильё,
                      будут жильё сдавать.
«Нет ли недорогих
                      комнат или квартир?»
«Есть – на окраине.
                      Тумбочка, стол, кровать».

Что же, устроился.
                      Тихая, так, семья:
Шепчутся за стеной.
                      Котик игрив и тощ.
«Вот вам тарелочки.
                      Это комплект белья…»
А у хозяйки-то
                      милая, в общем, дочь…

А за окном стоит
                      солнечная листва.
И тополиный пух
                      катится по ковру.
Кажется – вот, сейчас
                      век пролетит, и два,
Два пролетят, а я –
                      я никогда не умру.

Рыба-облёт совершенна, как ни взглянуть:
Даже летучая рыба под одноимённым созвездьем,
Если не падает снова в зубастую глубину,
То пропадает среди сухопутных бестий;

Даже оляпка, нырнувшая к сытному дну,
Крылышки складывает, чтоб на берег обратно…
Даже луне не поднять из воды луну.
…Рыба-облёт рассказала бы, вероятно,

Как застывал на чахоточной коже нерпичий жир,
Как вырезал старик на моржовом бивне:
Вот он с копьём, а на льдине кричат моржи –
Только у рыбы голоса нет и в помине.

…Если и ты, когда-либо встретив подводный лёд,
Выстоишь вниз головой, как ни чём не бывало,
Вспомнив, как рыба-облёт в облаках дышала –
Просто молчи, молчи, как рыба-облёт.

Товарищи! С 1 по 14 февраля все желающие могут прислать свои произведения для второго номера газеты. Принимаются стихи и короткая проза. "Свежак" можно будет найти во многих барах-ресторанах и в вузах. С магазинами ведётся работа. На адрес электронной почты bahus@hotbox.ru можно присылать свои тексты, а также предлагать классных авторов. Гонораров пока нет, но зато несколько тысяч человек вас подержат в руках и прочитают. Ура!
(кстати, не забывайте о свежести текстов - они должны быть написаны в январе-феврале)

а это - первенец на форуме "Биармия", 21 января

Тут сочатся болотины – и берега кисельны,
И молочная речка, вскипевшая выше ёлок…
Тут и сказке конец… Начинается день осенний.
Проявляется на другом берегу посёлок.

И не молоком, а водой обжигает щёки.
От моторки заиндевелой несёт бензином.
Разогнав мальков, прополощешь зубную щётку –
Оборачиваешься на осень, кретин кретином.

И беспомощно смотришь, как в реку стекают краски,
И пугающих лиц оголяются всюду жилки…
Но когда первый снег – станешь снова ловить, как в сказке,
Самодельные, из туманов речных, снежинки.

К окраине города вышел из леса ослик.
Заметили его мужики, пьющие самогон из горла,
И бабка - что перекрестилась на всякий случай, а после
В избушку зашла, повалилась и померла.
Из этих-то надолго тоже ни один не задержался…
Теперь там сплошь новостройки, от прошлого ни следа.
И некому знать про осла, и как он там вообще оказался –
И мне привычнее думать, что всё это ерунда.
Особенно, когда по трассе гонишь в первых потёмках,
И вроде давно уже не удивляешься ни чему:
А тут выскакивают на обочину лосиха с лосёнком –
И напролом обратно в лесную тьму.

Деревня Бахари, январь-2012

Жителю первого этажа
Слышится многоэтажный топот.
Руку кладёт он жене на попу,
Так они вместе лежат.

Если над ними предмет упал –
То человек прошагал на третьем,
А на четвёртом не спится детям,
Значит, на пятом – скандал.

Значит, на крыше их странный сын,
Значит, на небе горят метеоры,
И громоздятся звёздные горы –
Не разглядеть вершин…

Хорошо быть хозяином «Нормана»
В неуютной, холодной стране,
Раздавая под «Чёрного ворона»
Злое счастье по доброй цене.
Не редеет безмолвная очередь,
Словно смерть победил человек…
Громоздятся у кассы рабочие,
Бесконечный свивается чек.

Я дружил с продавцом и охранником –
Но с хозяином я не знаком.
Значит, он – не простая органика,
Обладающая языком,
А подобие высшего разума,
За пределами зла и добра…
Значит, мне эта дружба заказана,
Значит, в «Норман» ближайший пора.

***

У соседей булькает вода,
За другой стеной ребёнок плачет.
У меня «стиралка» в ванной скачет.
Всё меняется, но это – навсегда.

Приходи ко мне, печальный друг.
Или я к тебе приду иначе.
Ничего, наверное, не значит
То, что совершается вокруг.

Ведь и я соседей никогда
Не встречал, и ты не видел тоже –
И тогда нисколько не поможет
Ни ребёнок этот, ни вода…

Но когда ты сразу за стеной
Вдруг живёшь, не шатко и не валко,
Пусть моя гремящая «стиралка»
Иногда нарушит твой покой.

***

К сияющему вокзалу выползает поезд заиндевевший.
Из вагона выходит человек с распахнутым воротом.
Оглядев толпу, он бормочет – словно здороваясь с городом.
Щурится от мороза и прожекторов, держит вещи.

Его не встречают, он исчезает в круговерти дыма и снега.
Ты протягиваешь проводнице билет с паспортом.
Она говорит: «Подождите, перестелю», отвечаешь: «Запросто».
И понимаешь, что это место того самого человека.

Потом погружаешься в стылую ночь, ни огня за окошком.
А он едет в твоём такси, разговаривая по мобильнику.
Шофёр даст ему сдачу твоим полтинником.
А ты отнесёшь проводнице забытую им ложку.

***

Прыгаю, к примеру, в автобус тридцать четвёртый,
Сплю там, озябший – впрочем, отсчитывая поворот –
И тут понимаю, что всё полетело к чёрту:
Что это автобус – другой, потому что город не тот.

Окна замёрзли, и остановки не объявляли…
Но осознав, что можно хотя бы вернуться назад,
Тихо сижу с двадцатью своими рублями:
Сосредоточившись – и не открывая глаза.

…Если ты вдруг окажешься в городе том же,
Если я вспомню тебя, если адрес найду –
Не отпускай меня до утра, Бог тебе поможет,
Знай, что я только что был в своём личном аду.

Итак, первый номер "Свежака" - уже в типографии. "Свежак" - это такой новый проект в Перми, бумажная - ура! - газета, где будут печататься стихи и проза местных авторов. Отличие от других подобных изданий - в том, что творчество должно быть свежим: месяц-два из "печи". Таким образом, читатель получит вполне честную и объёмную картинку происходящего здесь и сейчас литературного процесса.  "Свежак" будет бесплатным. 
Задумка такова.  Что получится на самом деле - посмотрим вместе. 
Первый номер будет представлен на литературном форуме "Биармия". Начало - на выставке "Арт-Пермь" в субботу в 16:00 на Пермской ярмарке (павильон №1, конференц-зал). Продолжение - в воскресенье там же в 12:00, на конференции, посвящённой пермской литературе и издательскому делу.  
Вэлкам.
    

«Меня по отчеству не звали,
Я семь десятков просто Любка,
Мы, как приехали с Алупки –
Всё на Урале, на Урале…
И я почти не помню моря,
Ну, что округлое – и только…
А мне пора уже на дойку –
Стою, вот, видишь, руки мою…»

«Любовь Ивановна, у вас же
Телята лучшие в районе –
И о секретах в рационе
Никто подробней не расскажет!
…Ну что вы плачете, не стоит,
Любовь Ивановна!..» А Любка,
Подолом вылинявшей юбки
Закрыв лицо, тихонько воет.

«Пережила детей и мужа,
Всё время здесь, а дома – страшно.
Я говорю с животным каждым,
А что ещё теперь нам нужно…»
…И чётко, словно фотоплёнка,
То, что не схватится душою,
Вмещает чёрное большое
Глазное яблоко телёнка.

Приехали на Вишеру, оставили машины на берегу и потопали через реку в Бахари. Спустя полчаса, забыв кое-что в багажнике, возвращаюсь - стоят два пацана-эндемика, лет восьми: "Дайте десять рублей - мы вашу машину охраняем!" Я, пикнув сигналкой: "Она сама себя охраняет. Чё вообще трётесь тут? Пропадёт что-то - я вас запомнил" - и не дал.
Поздно вечером грузимся ехать - проявляются из темноты те же двое: "Мы вашу машину охраняли! Дайте 150 рублей". Не дали.

Вот сейчас размышляю: а ведь и правда охраняли, наверное. Даже такса есть - 15 рэ в час.

***

В суровом Соликамске, в центре - ледовый городок. И ледяные цифры большие - 2,0,1,1. Вроде, думаю, везде не прошедший, а новый год напоказ выставляют. Строители что ли спьяну напутали?..

А видать с прошлого раза не растаяло.

Предрождественская тоска...
Забирайся в свою избу.
Вынимай не спеша резьбу
Из картофельного глазка.
Продолжаясь две тыщи лет,
Ты и века-то не нажил -
Вот и точишь свои ножи,
Вот и топчешь свой туалет.

Фотокарточки на стене:
Выцвел дед — разбери, что дед.
Да и ты, где тебе семь лет,
Тоже словно бы из теней.
Сто друзей и сто два врага,
Шрам на скуле, на сердце — боль.
Говоришь себе: «Бог с тобой!» -
По привычке, наверняка...

Всех позвал — никто не пришёл.
Остаётся копать в себе.
И заноза стучит в стопе -
Сам не вырвал, и не прошло.
Но увидишь — идёт звезда,
Ледяную вскрывая мглу -
И заплачешь в своём углу...
Раз. До смерти. И навсегда.

Здравствуйте, потомки.
Вот некоторые ньюс Перми и мира:
В ЦУМе открылся «Макдональдс»,
В Пхеньяне оплакивают Ким Чен Ира.
Ещё один «Мак» строят около «Столицы»,
Вместо Ким Чен Ира теперь Ким Чен Ын…
А мне перед Новым годом фигня всякая снится,
Сны мои, прямо скажу, черны.
Хотя к новостям это отношения не имеет.
Люди оккупировали «Пятёрочки» и «Магниты»,
Шелестят пакетами, складывают пельмени,
Консервы, напитки, конфеты, горести и обиды.
Четвёртый день снег вертится,
По ночам тракторами сгребают его с дорог.
Интересно, во что трактористу верится,
Когда он сидит под жёлтой мигалкой, не виден и одинок?
Ещё тут спорят, что можно, а что нельзя называть стихами,
И что такое любовь, и как она должна проявляться,
Но, в общем, это редкость, и только смерть непререкаема,
Лишь бы не стали оправдывать ею любое блядство.
Лишь бы не сбылись мои сны чёрные,
А только показали возможное развитие дел:
А то и любовь – к чёрту, и стихи – к чёрту,
И всё – к чёрту, что ты, милый мальчик, хотел, но не сумел.

Светает в одиннадцатом часу,
Как будто живём в лесу.
В котором неведомо как оказались –
Гуляем земли не касаясь.
Проходит мужик по замёрзшей воде,
С сосульками в бороде.
Проходит, кивая, как старый знакомый –
Но мимо подъезда и дома.
Наверное, даже киваешь в ответ,
Оглядываясь вослед.
И думаешь, где же ты мог его встретить;
Ещё размышляешь о смерти.
И рвётся на холоде, как ни держи,
Дыхание цвета души.
Дыхание белого-белого цвета –
Белее снегов и рассвета.

И скажу вот что. Не вдаваясь в подробности голосования, не отвечая на вопли, ложь и весь этот провинциальный трёп.
Асланьян и Санников - это Имена. На двоих - полвека литературной деятельности. Я же пишу, без дураков, года три. Так радоваться надо, что наши, номинированные на премию, книжки уже поставлены в один ряд, судя по последующим событиям. Ибо дыма без огня...
Выхожу один я на дорогу, в общем.
Только дай мне Бог здоровья, а премии приложатся.

Не слыхать ни шиша, глушь.
Показали бы хоть шиш…
Мне как будто бы пять лишь,
Новогодний на мне плюш.

И, медвежью башку сняв,
Ту, что тянет меня вниз,
Я бегу получать приз,
Не нарадуюсь на явь…

А под ёлкой сидит волк.
Я ему говорю – кыш!
И вдруг слышу: кругом тишь.
Оборачиваюсь – никого.

И день такой… как будто мальчик
Встаёт рассказывать стихи,
В костюме грозного команчи,
Двенадцать строчек чепухи,

Которой вовсе не бывает,
И потому он каждый раз
Начнёт – и тут же забывает,
И смотрит ясными на нас.

А мы его наперебой
Зовём, подсказывая слово –
И он ревёт, яркоголовый,
И к маме просится домой…

Потом не вспомнит ничего,
Лишь на полу оставит перья.
И пропадёт во тьме империй,
Играя жизнью кочевой.